Неточные совпадения
Много красавиц в аулах у нас,
Звезды сияют во мраке их глаз.
Сладко любить их, завидная доля;
Но веселей молодецкая воля.
Золото
купит четыре
жены,
Конь же лихой не имеет цены:
Он и от вихря в степи не отстанет,
Он не изменит, он не обманет.
Он слушал разговор Агафьи Михайловны о том, как Прохор Бога забыл, и на те деньги, что ему подарил Левин, чтобы лошадь
купить, пьет без просыпу и
жену избил до смерти; он слушал и читал книгу и вспоминал весь ход своих мыслей, возбужденных чтением.
Ермолай, этот беззаботный и добродушный человек, обходился с ней жестоко и грубо, принимал у себя дома грозный и суровый вид — и бедная его
жена не знала, чем угодить ему, трепетала от его взгляда, на последнюю копейку
покупала ему вина и подобострастно покрывала его своим тулупом, когда он, величественно развалясь на печи, засыпал богатырским сном.
— Я у Ефима… сычовского… — залепетал умирающий, — лошадь вчера
купил… задаток дал… так лошадь-то моя…
жене ее… тоже…
Дронов существовал для него только в те часы, когда являлся пред ним и рассказывал о многообразных своих делах, о том, что выгодно
купил и перепродал партию холста или книжной бумаги, он вообще
покупал, продавал, а также устроил вместе с Ногайцевым в каком-то мрачном подвале театрик «сатиры и юмора», — заглянув в этот театр, Самгин убедился, что юмор сведен был к случаю с одним нотариусом, который на глазах своей
жены обнаружил в портфеле у себя панталоны какой-то дамы.
— Прошло месяца два, возвратился он из Парижа, встретил меня на улице, зовет: приходите, мы с
женой замечательную вещь
купили!
— Дюфар-француз, может слыхали. Он в большом театре на ахтерок парики делает. Дело хорошее, ну и нажился. У нашей барышни
купил всё имение. Теперь он нами владеет. Как хочет, так и ездит на нас. Спасибо, сам человек хороший. Только
жена у него из русских, — такая-то собака, что не приведи Бог. Грабит народ. Беда. Ну, вот и тюрьма. Вам куда, к подъезду? Не пущают, я чай.
Между тем он же впадал в странное противоречие: на ярмарке он все деньги истратит на
жену,
купит ей платье, платков, башмаков, серьги какие-нибудь. На Святую неделю, молча, поведет ее под качели и столько накупит и, молча же, насует ей в руки орехов, пряников, черных стручьев, моченых груш, что она употчует всю дворню.
Прошло много лет. В 1878 году, после русско-турецкой войны, появился в Москве миллионер Малкиель — поставщик обуви на войска. Он
купил и перестроил оба эти дома: гурьевский — на свое имя, и отделал его под «Пушкинский театр» Бренко, а другой — на имя
жены.
Чуть свет являлись на толкучку торговки, барахольщики первой категории и скупщики из «Шилова дома», а из желающих продать — столичная беднота: лишившиеся места чиновники приносили последнюю шинелишку с собачьим воротником, бедный студент продавал сюртук, чтобы заплатить за угол, из которого его гонят на улицу, голодная мать, продающая одеяльце и подушку своего ребенка, и
жена обанкротившегося купца, когда-то богатая, боязливо предлагала самовар, чтобы
купить еду сидящему в долговом отделении мужу.
В 1830 году отец мой
купил возле нашего дома другой, больше, лучше и с садом; дом этот принадлежал графине Ростопчиной,
жене знаменитого Федора Васильевича.
Его
купил дядя Яков, чтоб поставить над могилою своей
жены, и дал обет отнести крест на своих плечах до кладбища в годовщину смерти ее.
Про него рассказывают, что когда он, идучи морем на Сахалин, захотел в Сингапуре
купить своей
жене шёлковый платок и ему предложили разменять русские деньги на доллары, то он будто бы обиделся и сказал: «Вот еще, стану я менять наши православные деньги на какие-то эфиопские!» И платок не был куплен.
Зато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу, и
купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные
жены, то он возненавидел ее как свой кошмар.
Серафима слушала мужа только из вежливости. В делах она попрежнему ничего не понимала. Да и муж как-то не умел с нею разговаривать. Вот, другое дело, приедет Карл Карлыч, тот все умеет понятно рассказать. Он вот и
жене все наряды
покупает и даже в шляпах знает больше толку, чем любая настоящая дама. Сестра Евлампия никакой заботы не знает с мужем, даром, что немец, и щеголяет напропалую.
А ежели Субханкулов скажет, что Мокея Данилыча надо у самого хана
выкупить, а он дешево своих рабов не продает, так вы молвите ему: а как же, мол, ты, Махметушка, два года тому назад астраханского купеческого сына Махрушева Ивана Филипыча с
женой да с двумя ребятишками у хана за сто, за двести тиллэ
выкупил?
Купил ее хан и велел стряпать на своих
жен.
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых
выкупил?.. — сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с
женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
"
Выкупила"его (не совсем с бескорыстной целью) известная всему Петербургу"генеральша"(вдова адмирала) Бибикова, мать красавицы Споровой, ставшей
женой В.В.Самойлова.
Как-то раз зашел к нам старик Покровский. Он долго с нами болтал, был не по-обыкновенному весел, бодр, разговорчив; смеялся, острил по-своему и наконец разрешил загадку своего восторга и объявил нам, что ровно через неделю будет день рождения Петеньки и что по сему случаю он непременно придет к сыну; что он наденет новую жилетку и что
жена обещалась
купить ему новые сапоги. Одним словом, старик был счастлив вполне и болтал обо всем, что ему на ум попадалось.
Костылев. Зачем тебя давить? Кому от этого польза? Господь с тобой, живи знай в свое удовольствие… А я на тебя полтинку накину, — маслица в лампаду
куплю… и будет перед святой иконой жертва моя гореть… И за меня жертва пойдет, в воздаяние грехов моих, и за тебя тоже. Ведь сам ты о грехах своих не думаешь… ну вот… Эх, Андрюшка, злой ты человек!
Жена твоя зачахла от твоего злодейства… никто тебя не любит, не уважает… работа твоя скрипучая, беспокойная для всех…
— Я видел, что ваша
жена с душком, ну да что ж такое, женщины ведь все сумасшедшие. А вы себе табакерку
купите: она капризничать, а вы табачку понюхайте да свое дело делайте.
— Душечка, да отчего же
жене самой не
купить себе чепчик или ленту?
Он уехал. Прошло более двух недель. Все уже переехали с дач. Аристократические салоны засияли снова. И чиновник засветил две стенные лампы в гостиной,
купил полпуда стеариновых свеч, расставил два карточных стола, в ожидании Степана Иваныча и Ивана Степаныча, и объявил
жене, что у них будут вторники.
Подъезжая к усадьбе, которую он видел только мельком, никогда не располагая в ней жить и которую посоветовал
купить своей
жене в виду ожидаемого поднятия цен на земли в этой местности и дешевой цены, он был поражен сам ее грусть наводящим видом.
Брат же его, Дмитрий Павлович, служивший в молодости в гусарах и кутивший, что называется, во всю ширь русской натуры, уступил даже часть своего родового именья своему расчетливому братцу за наличные, увлекся, когда ему было за пятьдесят и он был полковником, во время стоянки в Варшаве, безродной красавицей полькой, женился на ней, и, едва сохранив от своего громадного состояния несколько десятков тысяч, после четырех лет роскошной жизни уже с
женой, вышел в отставку и приехал с ней и четырехлетней дочкой Маргаритой в Т., где
купил себе одноэтажный деревянный домик, записался членом в клуб и стал скромным семьянином и губернским аристократом.
Мы, бывало, с Антоном Фердинандовичем, — знакомый вам человек, — денег какой-нибудь рубль, а есть и курить хочется, —
купим четверку «фалеру», так уж, кроме хлеба, ничего и не едим, а
купим фунт ветчины, так уж не курим, да оба и хохочем над этим, и все ничего; а с
женой не то:
жену жаль,
жена будет реветь…
— Ты сам
купи да подари, а потом и кори, — ругались бабы. — Чего на чужое-то добро зариться?
Жене бы вот на сарафан
купил.
Все ему мерещится то Уриева
жена полногрудая, то
купель силоамская; то будто плывет он к берегам ханаанским по морю житейскому, а житейское-то море такого чудно-молочного цвета, что гортань его сохнет от жажды нестерпимой.
— Ишь гуляльщик какой нашелся!
жене шляпки третий год
купить не может… Ты разве голую меня от родителей брал? чай, тоже всего напасено было.
— А помнишь, Маня, — обращается он через стол к
жене, — как мы с тобой в Москве в Сундучный ряд бегали?
Купим, бывало, сайку да по ломтю ветчины (вот какие тогда ломти резали! — показывает он рукой) — и сыты на весь день!
В кои-то веки он
купит праздничный армяк синего сукна для себя и недорогой материи на сарафан для
жены.
Но никогда так ясно, как теперь, он не сознавал, что он
купил свою
жену.
Откупщик, конечно, обманул его на приданом, но все-таки на деньги
жены можно было
выкупить родовое именье и подняться на ноги.
— Нет, в самом деле, — подхватил Ихменев, разгорячая сам себя с злобною, упорною радостию, — как ты думаешь, Ваня, ведь, право, пойти! На что в Сибирь ехать! А лучше я вот завтра разоденусь, причешусь да приглажусь; Анна Андреевна манишку новую приготовит (к такому лицу уж нельзя иначе!), перчатки для полного бонтону
купить да и пойти к его сиятельству: батюшка, ваше сиятельство, кормилец, отец родной! Прости и помилуй, дай кусок хлеба, —
жена, дети маленькие!.. Так ли, Анна Андреевна? Этого ли хочешь?
Вот я
купил… вчера эту… картину, — громче говорил он, услыхав шаги возвращающейся
жены, — говорят, будто это работы Гверчино… не самого Гверчино, может быть его школы…
Ему именно хотелось
купить себе
жену, и он
купил у меня мою руку тою ценою, какой я хотела: любуясь мною, он дал мне самой выбрать из груды взятых у Висленева бумаг все, что я признавала наиболее компрометирующим его и других, и я в этом случае снова обнаружила опытность и осторожность, которую не знаю чему приписать.
— Так
купите себе
жену и…
— Увлекся, вроде как бы полюбил! Но теперь вижу, что напрасно я стараюсь ноль возвести в квадратную степень. То была маска, вызвавшая во мне фальшивую тревогу. Яркий румянец невинности оказывается суриком, поцелуй любви — просьбой
купить новое платье… Я взял ее в дом, как
жену, она же держит себя, как любовница, которой платят деньги. Но теперь шабаш! Смиряю в душе тревогу и начинаю видеть в Ольге любовницу… Шабаш!
— Н-да, — проговорил он наконец… — Я имений не
покупаю: капиталов нет. Пододвинь-ка масло. Разве вот
жена купит. Ты с ней поговори. Коли дорого не запросишь — она этим не брезгает… Экие, однако, эти немцы — ослы! Не умеют рыбу сварить. Чего, кажется, проще? А еще толкуют: фатерланд, мол, объединить следует. Кельнер, примите эту мерзость!
«Но если
жена его очень богата — сказывают, она дочь какого-то откупщика, — то не
купит ли она мое имение? Хотя он и говорит, что ни в какие женины дела не входит, но ведь этому веры дать нельзя! Притом же и цену я назначу сходную, выгодную цену! Отчего не попытаться? Быть может, это все моя звезда действует… Решено! попытаюсь!»
Мизгирь,
Желаешь ли загладить грех.
КупавуПонять в
жену?
Мать сыну-то гроб
покупала,
Отец ему яму копал,
Жена ему саван сшивала —
Всем разом работу вам дал...
Содержатель кают-компании, тот самый красивый блондин, который ушел в плавание, оставив на родине молодую
жену, спустился по трапу к малайским лодкам и, держась за фалреп, стал смотреть, что такое привезли. Он торговался, желая
купить подешевле кур и ананасы.
Один дом — на углу Козицкого переулка, где в двадцатых годах был знаменитый салон Зинаиды Волконской, у которой бывал Пушкин. Потом, по преданию, в этом доме «водились черти», а затем владелец его князь Белосельский-Белозерский продал его Малкиелю. Он
купил его на имя своей
жены Нины Абрамовны, которая, узнав, что в доме был салон княгини Волконской, тоже затеяла у себя салон, но, кроме адвокатов, певцов и артистов, на ее журфиксах, с роскошным угощением, никого не бывало.
— Все оттуда! там всему начало положено, там-с! Отыскивая для мятежных ханов невест, не много наживешь! Черта с два — наживешь тут! Там все, и связи мои все там начались! Я теперь у всех золотопромышленников по всем делам поверенным состою:
женам шляпки
покупаю, мужьям — прически. Сочтите, сколько я за это одного жалованья получаю? А рябчики сибирские? а нельма? — это не в счет! Мне намеднись купец Трапезников мамонтов зуб из Иркутска в подарок прислал — хотите, покажу?
Крестный твой поехал в Омск, там выдаст замуж Поленьку, которая у них воспитывалась, за Менделеева, брата
жены его, молодого человека, служащего в Главном управлении Западной Сибири. Устроит молодых и зимой вернется в Покровский уезд, где
купил маленькое именье. Я все это знаю из его письма — опять с ним разъехались ночью под Владимиром. Как не судьба свидеться!
Собака завизжала, больше от неожиданности и обиды, чем от боли, а мужик, шатаясь, побрел домой, где долго и больно бил
жену и на кусочки изорвал новый платок, который на прошлой неделе
купил ей в подарок.
— Вывели то, что ему надо человека титулованного, но бедного, которого он мог бы
купить в мужья Зинаиды Похвисневой и который был бы относительно своей
жены тем же, чем состоит майор де Шевалье относительно Генриетты…
Видя, что в деревне нельзя и нечем жить, Терентий сдал
жену брата на попечение бобылке за полтинник в месяц,
купил старенькую телегу, посадил в неё племянника и решил ехать в губернский город, надеясь, что там ему поможет жить дальний родственник Лунёвых Петруха Филимонов, буфетчик в трактире.